Елена Цеплик
«Любой человек достоин помощи»

Мое личное убеждение, что человек до определенного возраста должен набираться опыта, учиться зарабатывать деньги, встать на ноги, а потом он просто обязан делать что-то во благо других, во благо человечества. И делать это не по принуждению, а по велению сердца, по внутренней необходимости исполнить свое предназначение, внести свою лепту в улучшение мира. Это может быть как угодно исполнено: путем передачи своего жизненного опыта, через волонтерство, вдохновение других, через творчество, благотворительность, развитие различных сфер в образовании, воспитании, культуре. У каждого свой метод и путь. Елена Цеплик, президент благотворительного фонда «Найди семью». Человек, перед которым я преклоняюсь, выбрала путь помощи приемным семьям. Ее фонду уже 3 года, и каждый год открываются новые региональные центры, создаются и поддерживаются новые счастливые семьи.

— Лена, как я понимаю, помимо благотворительности ты продолжаешь работать в качестве PR в коммерческих компаниях.

Елена: Я уже много лет не работаю как штатный сотрудник. Я занимаюсь частным консультированием по маркетингу и PR и это, собственно, меня кормит. Потому что в благотворительном проекте я пока не получаю зарплату. Когда я ушла из последней компании, я пару лет сживалась со своим новым статусом фрилансера, пыталась понять, сколько я смогу этим зарабатывать, как я буду себя чувствовать в этой роли. Потом увидела, что все порядке, все получается.

— Хорошо чувствуешь себя в свободном плавании?

Елена: Очень хорошо. И еще лучше я себя чувствую в роли лидера благотворительного проекта. Фриланс для меня – просто способ заработать какие-то деньги. Я очень надеюсь, что наступит день, когда я смогу получать зарплату в фонде. Но пока, поскольку это не бизнес-проект, у него совсем другие показатели эффективности. Я не могу сказать, когда это произойдет. Поэтому я не могу позволить себе оставить маркетинговую и PR деятельность, пока она меня кормит.

— Как ты пришла к этому?

Елена: Я начала заниматься всякими волонтерскими делами очень давно. Это была абсолютная случайность, как и все связанное с благотворительностью в нашей стране, так как сектор еще очень молодой. Я прочитала в газете заметку о девочке с тяжелым заболеванием крови, которой нужны были доноры крови. На меня этот текст произвел ошеломительное впечатление. Это был один из первых таких сильных текстов в России.

— Какой год это был?

Елена: Кажется 2002 или 2003.

— Ну, да, тогда, кажется и благотворительных фондов еще не было.

Елена: В этой статье журналист призывал всех людей с определенной группой крови стать донорами для больной раком девочки. У меня была другая группа крови, но я ему написала, что я хочу помочь, у меня много друзей, я могу делать рассылки. Журналистом был Валерий Панюшкин. И после этого я, продолжая работать, периодически помогала искать доноров, ездила в отделения к детям, собирала что-то необходимое. Сейчас ситуация другая, а тогда мы собирали памперсы, салфетки, еду для мам, которые находились со своими детьми в больнице постоянно, но еду им в больнице не давали, это не оплачивается бюджетом. А в Москве ведь всегда много иногородних, все тяжелые случаи из регионов стекаются сюда. В итоге в больницах полно семей, оказавшихся здесь с тяжело больным ребенком без поддержки, без друзей, без знакомых. Банально некому было прийти и принести маме килограмм гречки. Вот такими делами я занималась, и в тот момент, когда я закончила менеджерскую карьеру, у меня уже был мааааленький опыт. Не профессиональный, конечно, но я уже неплохо ориентировалась в этой сфере, много читала и общалась с другими людьми, к ней причастными. И когда я перешла на фриланс, у меня появилось свободное время, я позвонила в фонд «Подари жизнь» и предложила свои услуги по написанию текстов для сайта. Примерно полгода или 8 месяцев я ездила как волонтер в больницы и писала статьи про больных детей с целью сбора средств на лечение. Потом меня пригласили в штат копирайтером. Зарплата ыла совсем небольшая, но м не очень хотелось и было вообще все равно, сколько за это платят. Я не работала в офисе фонда, но тем не менее постоянно писала разные тексты, отчеты благотворителям. Почти пять лет я у них проработала.

За эти пять лет был принят закон Димы Яковлева, который меня лично очень задел. Я сходила на тот самый огромный протестный митинг. И тогда меня впервые посетила мысль о том, что у людей очень много энергии, и, если ее направить не только на протест, но и на созидание, на изменение ситуации здесь и сейчас, то можно реально помочь тем детям, которые остались без американских родителей. И после долгих размышлений я решила, что готова заниматься этим много и постоянно. От первой мысли, что надо делать свой фонд до, собственно, его регистрации прошел примерно год. Тема детей-сирот очень сложная, и на тот момент она не была такой раскрученной и обсуждаемой, было очень мало публикаций, адекватной информации было не так много. Чтобы как-то сориентироваться в теме, я читала живой журнал Людмилы Петрановской. Потом я написала ей письмо, что меня очень интересует тема помощи семьям с усыновленными детьми, я планирую свой проект и попросила ее со мной встретиться и рассказать, что к чему.

Петрановская – очень известный, можно сказать, «культовый» психолог, специализирующийся на детях-сиротах и детско-родительских отношениях в приемных семьях. В тех публикациях, которые массово выходили после принятия закона Димы Яковлева, было много ее комментариев – и, собственно, так я и набрела на ее ЖЖ. Людмила откликнулась на мою просьбу, очень много рассказала мне тогда, дала свои книги – и для меня открылся совершенно другой мир. Эту встречу и то сотрудничество, которое получилось в результате, я очень ценю и считаю самым настоящим подарком судьбы.

И вот после долгих размышлений и поиска единомышленников в 2013 году мы зарегистрировали благотворительный фонд «Найди семью», уже достаточно внятно понимая, как он будет работать и чем заниматься. И вот уже 3 года мы работаем нон-стоп (мы – это, собственно, три человека, соучредители фонда: моя коллега, мой муж и я). На развитие фонда уходит колоссальное количество времени и сил.

— Почему вообще возникла такая потребность в волонтерстве, благотворительности? Ты успешная и в карьере, и в семье. У тебя все хорошо.

Елена: Это сложный вопрос. Совершенно точно это не компенсация каких-то личных неудач. Но ведь изначально я никогда не планировала бизнес-карьеру. Мне в принципе это было неинтересно, я не думала ни про PR, ни про маркетинг – я и слов таких не знала, когда заканчивала университет. Я закончила с красным дипломом филфак МГУ и планировала заниматься наукой. Поступила в аспирантуру, начала писать диссертацию. И это пришлось как раз на те годы, когда сильно изменилась экономическая ситуация. Можно сказать, что поступала учиться я в одной стране, а закончила – в другой. В 1997 году у меня родилась дочь и стало понятно, что наука – это голодная и необеспеченная жизнь, к которой я была не готова, особенно учитывая новорожденного ребенка. Тогда я пошла работать и до определенного момента набиралась опыта, освоила новую профессию, начала зарабатывать. У меня была нормальная карьера, но, видимо, не было изначально никакого серьезного влечения к бизнесу. Хотя все удачно складывалось, за время работы я встретила много хороших людей. Но изнутри эта работа меня не грела. Это был простой способ иметь определенный уровень дохода и определенный уровень жизни. И когда я после СК «Цюрих» перешла в очередную страховую компанию, я поняла, что все повторяется, ничего кардинально нового нет. Еле-еле я проработала там 2 года и ушла. При этом я понимала, что искать работу в штате я уже не буду, что я приложу все усилия для того, чтобы этого избежать. А фриланс в смысле высвобождения внутреннего ресурса – очень хорошая вещь. Он не требует такой вовлеченности, как работа в штате, и предполагает гораздо более гибкий рабочий график. В итоге у меня освободился довольно большой кусок времени и энергии, которые я, наконец-то, смогла потратить туда, где я понимаю, что именно я создаю. При этом я ни в коем случае не считаю, что бизнес ничего не создает. Но именно мне хорошо, когда я создаю не добавочную стоимость, а гуманитарную ценность, когда моя работа улучшает ту жизнь, которую мы живем здесь и сейчас. Именно это для меня интересная задача, и я готова в это вкладываться и много работать. И я действительно очень много занимаюсь нашим фондом.

— Да, я вижу, что очень много. Устаешь?

Елена: Устаю, конечно. Но опять-таки, здесь играет огромную роль то, что это душевно-близкий, мной выстраданный, родной проект, и я сама хозяйка своего времени и сил, которые я в него вкладываю. Когда я чувствую, что у меня перегруз, я, честно говоря, даю себе передышку. Потому что именно тут я хочу бежать на длинную дистанцию, поэтому я должна думать о том, чтобы не было выгорания.

— Елена, усыновление – это очень тяжелая тема. Помимо физической усалости здесь несомненно присутствует и психологическое напряжение.

Елена: Да, тема тяжелая, и психологическое напряжение есть. Причем оно иногда проскакивает «по поверхности», а иногда вылезает в такие моменты, когда и не ожидаешь: вдруг осознаешь, что ночью не можешь заснуть, потому что все думаешь и думаешь про какого-то ребенка или какую-то ситуацию. Но опять же, в противоположность бизнесу, работа в благотворительности дает такое количество моральных дивидендов, которые все это окупают. Ни с чем несравнимо чувство глубочайшего удовлетворения, когда смотришь на отчеты региональных центров и видишь этих детей, этих родителей, которых мы вытаскиваем из очень тяжелых ситуаций и действительно удерживаем буквально «за шкирку» от тяжелых шагов. А через месяц смотришь на фото и вдруг обнаруживаешь, что семья выглядит совершенно иначе: мама причесалась, оделась, уже не покрыта нейродермитом, ребенок смотрит как ребенок, а не как волчонок, и думаешь: «О, пошло». И это очень сильно мотивирует и поддерживает.

— Специфика вашего фонда, Лена, это помогать семьям с приемными детьми?

Елена: Да, мы работаем в основном с приемными семьями. Считается, что самое сложное – это пристроить ребенка в приемную семью. Однако это не совсем так. Самое сложное — сделать так, чтобы ребенок в этой семье прижился, освоился, чтобы и он «оттаял», и родители с ума не сошли и не жили с мыслью «зачем мы это сделали?!?!» Наши дети очень сложные, все абсолютно без исключения травмированные: сначала потеря биологической матери, потом проживание в условиях коллективного воспитания. Это колоссальные травмы для ребенка. Например, были исследования, во время которых измеряли гормоны стресса у детей. Так вот, оказалось, что ребенок, сидящий в подвале во время бомбежки, и ребенок в детском доме испытывают одинаковый уровень стресса. И такой стресс в детстве не проходит бесследно, он приводит к самым разным последствиям. Проживая такой стресс, ребенок включает программу выживания: он как бы замораживается, уходит внутрь себя – и, конечно, это ведет, прежде всего, к задержке развития. Переживая стресс, невозможно познавать мир. И чисто медицинские проблемы на стрессе тоже, безусловно, появляются.

И вот такой вот «замороженный» ребенок попадает в семью. Как правило, сначала он не до конца понимает, что произошло, — и остается таким же замороженным: хорошо себя ведет, делает, что просят, подстраивается под родителей. Это время называют «медовым месяцем». Но потом, когда до ребенка постепенно доходит, что онипопал в безопасное, комфортное место, начинается «разморозка». И в этот момент из них начинают лезть все демоны. Начинаются жуткие проблемы с поведением: истерики, аутоагрессия, которая даже взрослых людей пугает, воровство, неуправляемость – да все, что угодно. Конечно, в этот момент родителям очень тяжело. И чтобы этот период мама с папой могли пережить и не сойти с ума, смогли по маленькому шажочку выстроить отношения с ребенком, не порвать, а укрепить ту тонкую ниточку доверия, которая соткана за первые недели дома, — вот для этого мы и существуем. Приемный родитель не может любить своего ребенка безусловно, на уровне химии. Поэтому в тот момент, когда родитель выращивает в себе эту любовь, а ребенок по независящим от него причинам как бы мешает любви расти, мы приходим на помощь, поддерживаем, учим налаживать эмоциональную связь с ребенком, принимать его, отогревать, помогать ему пережить его страшный опыт и жить дальше. Именно такой поддержкой занимается региональные Центры фонда, которых сейчас создано уже четыре.

— В штате Центров в основном психологи?

Елена: Работа с приемной семьей строится комплексно и называется «сопровождением». Основная роль в этом процессе отводится куратору приемной семьи. Это человек, который находится в постоянном контакте с семьей, проводит диагностику, подробно беседует в родителями, наблюдает за ребенком и составляет «дорожную карту» для каждой семьи. У каждой семьи ведь свои проблемы и своя очень специфическая ситуация. В одной,может быть, самое «слабое звено» мама, которая не справляется со своими эмоциями, и нужен взрослый психолог. В другой ребенок так себя ведет, что нужен, причем срочно, детский психолог. А в третьей семье вроде бы все и ничего, но в школе ад, ребенок учиться не хочет, его травят. Значит, нужно идти разговаривать с учителем. Или вдруг родители запутались и недооформили документы на пособия, недополучают деньги, еле сводят концы с концами, а еще голова болит о том и другим. И вот на все это есть человек, который управляет всем процессом, все держит на своем контроле. Это обязательно. Обычно 1 куратор ведет от 2 до 10 семей. Далее по мере необходимости куратор привлекает педагогов, психологов, дефектологов, нейропсихологов, юристов, репетиторов для детей. В штате Центра обычно только руководители и семейные кураторы. Остальные специалисты – на договорах с почасовой оплатой.

— У меня сложилось такое впечатление, что усыновлять дают в основном тяжелобольных детей.

Елена: По-разному бывает. Есть несколько вещей, которые стоит знать. Во-первых, абсолютно здоровых детей в системе детских домов нет. Потому что здоровье ребенка очень сильно связано с его эмоциональной сферой. Во-вторых, в детских домах детей толком не лечат. Там нет ни соответсвующего штата, ни особого «медицинского» бюджета. Поэтому у нас много случаев, когда детей забирают, например, с недолеченным или недиагностированным даже (!) туберкулезом. Очень много детей с неврологическими проблемами разной тяжести. Но при этом далеко не все дети тяжелые инвалиды, есть те, с проблемами которых обычная семья справится довольно просто.

Есть еще ведь и обратная сторона медали – так называемая гипердиагностика. Зачастую обследования детей в детских домах проводят «скопом» и в очень сжатые сроки, и у врачей, которые их осматривают просто физически нет возможности разобраться, что с ребенком. Поэтому бывает и так, что всем в карту пишут стандартные диагнозы. А потом, когда ребенок попадет в семью, мама разбирается детально – и многие из диагнозов снимают даже без всякой терапии.

Но по большому счету семью могут найти и дети почти здоровые, и дети с очень серьезными заболеваниями. У нас вот есть семья, где пятеро сыновей, и все имеют медицинские проблемы.

— Ого! Как они пережили пять периодов «разморозки»?

Елена: Нормально пережили. Там очень ресурсные родители. А потом многое зависит от обстоятельств вхождения ребенка в семью. Первого ребенка мама усыновила из онкологического отделения РДКБ, куда она приходила в качестве волонтера. Пришла в отделение, увидела ребенка, узнала, что он детдомовский. Лежит, лечит рак почки. Она начала к нему ходить и в итоге забрала. Поскольку был долгий период знакомства в больнице и совместного переживания тяжелого лечения, поддержки, у ребенка практически не было сложного периода адаптации. Они к моменту усыновления уже привыкли друг к другу, и он уже хотел именно к ней и «разморозился» еще до момента прихода в семью. Потом они забрали его друга из детского дома.

— Он вылечился?

Елена: Вылечился. Мама как-то нашла деньги, отвезла его в Германию и вылечила. Он прекрасный мальчик. Инвалидность, конечно, да, у него нет почки, большие проблемы после химиотерапии со зрением. Но мальчик совершенно замечательный, учится на одни пятерки, мамин помощник, радость и гордость. Двух младших сыновей она забирала с Дальнего Востока. Они оба были вообще с никакими легкими. Когда она забирала, думала, что это просто бронхит. Но все оказалось хуже, и здесь она их долго лечила и вылечила.

— Боже, прямо бальзам на душу.

Елена: Вот, понимаешь, это как раз то, о чем я говорю. Ни один бизнес не даст такого морального удовлетворения.

— Пять усыновленных, а свои дети есть?

Елена: Да, уже взрослая дочь.

— Кто обычно усыновляет? У кого дети уже выросли, а силы еще остались?

Елена: Есть усыновители, которые берут, потому что своих детей нет или умерли, не дай Бог. Есть идейные, которые берут к своим детям. Есть те, кто берет, когда свои дети выросли, а потребность кому-то что-то дать еще осталась. Тут нет никакого правила.

— Когда ребенок теряет по разным причинам маму и оказывается в детском доме, то это беда, но он адаптируется и начинает выживать. А вот когда его кидают второй раз, сначала взяв в семью, а потом вернув обратно, мне кажется это трагедией из трагедий.

Елена: Да, это сильнейшая травма. Психологами установлено, что ребенок, переживший возврат, очень долго и тяжело учится доверять взрослым. У него есть проблемы с привязанностью. Иногда все складывается фатальным образом. А потом знаешь, как бывает? Ты нашел ребенка в базе данных, решил с ним познакомиться, приходишь, а тебе сообщают, что ребенок «возвратный». А все мы люди, всем нам страшно. И вот ты начинаешь думать, что не просто же так ребеночка вернули, значит, проблемный. Соответственно, шансы у ребенка быть повторно пристроенным тоже снижаются.

— Тем не менее, недавно вот взяли мальчика. Ваш фонд как раз помогал маме с покупкой билетов, чтобы съездить за ним в другой регион.

Елена: Слава богу, и их берут – находятся решительные или опытные мамы. И очень часто оказывается, что вытягивают. Но вторые родители сталкиваются с гораздо большими сложностями. И им гораздо больше потребуется сил, терпения, ресурсов и всего прочего.

— Почему обычно возвращают? Не справляются?

Елена: Не справляются или решают, что не справляются. Ведь «по уму» процесс приема ребенка в семью должен быть устроен так: каждый кандидат в приемные родители должен пройти школу приемных родителей. И законодательно это так и есть. В хорошей школе проходят групповые психологические тренинги, во время которых родитель должен оценить свою мотивацию и свой ресурс и понять, к чему он готов, а к чему нет. Та же самая школа приемных родителей Петрановской, которую мы финансируем, говорит, что в среднем 30% отучившихся отказываются от мысли об усыновлении. И это хорошо. Потому что всякий может ошибаться и пока это не вредит другому, особенно ребенку, это нормально. Но качественных школ приемных родителей очень и очень мало. Потому что эту норму ввели абсолютно волюнтаристски сразу после закона Димы Яковлева. Никто, подписывая этот закон не подумал, а кто преподавать будет. Нужны хорошие психологи, и не просто психологи, а разбирающиеся в «сиротской» специфике. А их в нашей стране по пальцам одной руки пересчитать можно. Этой темы нет ни в одном университете, нигде этому не учат. На уровне государства такие программы никто не разрабатывает, не финансирует, не внедряет. Соответственно, школу проходят, но часто формально, а значит, адекватную подготовку получают далеко не все. В итоге ожидания родителей совершенно не совпадают с действительностью. К тому же на государственном уровне напрочь отсутствует система сопровождения приемных семей. Получается, что человек в начале неправильно оценил свои возможности, и, когда столкнулся с тяжелой реальностью, он не знает куда ему пойти, у него нет ресурса, чтобы обратиться за помощью. А органы опеки работают репрессивными способами: «Не справляетесь? – Сдавайте обратно». Поэтому так много возвратов.

— Сколько приемных детей возвращают обратно?

Елена: По разным оценкам от 30% до 60%. Я думаю, что 60% — это с учетом родственных отказов. Приемные родители обычно идут на этот шаг сознательно, а вот бабушки и тетушки не всегда готовы тянуть ребенка умершего или севшего в тюрьму родственника. И часто бывает, что пока ребенок маленький, еще ничего, но когда начинается школа и школьные проблемы, то все: «Не справляюсь, в приют!». Родственные отказы – это отдельная тема, и ею надо отдельно заниматься. Мы сами пока до нее не дошли, но, надеюсь, в следующем году мы начнем работать с этой темой более методично.

— Среди усыновителей, кому вы оказываете поддержку, есть отказники? Или вы всех вытягиваете?

Елена: Все зависит от региона. В Нижнем Новгороде у нас центру уже 3 года и там отказников на данный момент нет. Был случай за последний год, и то это был временный возврат, — надо было дать приемной маме передохнуть, позаниматься с психологом. Да и возврат был не в приют, а на две смены подряд в пионерский лагерь. И с ним в лагере продолжали работать наши специалисты. Все было продумано и сделано с подачи нашего психолога, что в итоге помогло сохранить семью. Но это работа опытной команды. А вот в Лобне, где только что открылся наш Центр, пока отказы есть. Совсем недавно там был отказ, и мама категорически отказывалась от нашей и вообще от любой помощи, настолько она была вымотана. Но наши специалисты совместно с опекой поработали так, что ребенка сразу без детского дома передали в новую семью. Это, конечно, менее травмирующая ситуация. Но и в Лобне, думаю, через год будет другая ситуация. Мы работаем над этим.

— Какие вы молодцы! Это колоссальная ответственность для взрослого при принятии решения об усыновлении. Мне со своей позиции сложно понять такое отношение к ребенку, как к вещи. Лучше уж совсем не брать.

Елена: Инга, эти чувства понятны, но я, честно говоря, не готова осуждать этих родителей. Во-первых, это действительно сложно, растить чужого ребенка. Во-вторых, сложно к этому подготовиться без поддержки. Если ты с неправильными, иллюзорными ожиданиями подошел к моменту усыновления, скорее всего, будет очень сильное разочарование. Послеродовая депрессия – ничто по сравнению с этим. Со своим ребенком есть пресловутая «химия», принятие на безусловном уровне, а с приемным этого нет. Я понимаю, что чужого, проблемного, плохо себя ведущего, отстающего в развитии, часто болеющего ребенка полюбить и принять действительно сложно. Его жалко, но, когда он начинает разрушать твою жизнь, срабатывает чувство самосохранения. Когда приемные родители попадают в кризисную ситуацию на грани возврата, это скорее всего, не говорит о них плохо. Это говорит о том, что они вовремя не получили помощь и поддержку. А должны были получить. И именно тут – главная задача, которую решают и такие фонды, как наш, и должно решать государство: приемные семьи должны получать помощь и поддержку, потому что им действительно трудно. А у нас только и разговоров о том, сколько денег получают приемные родители, увы.

Нет стран, в которых не было бы осиротевших детей. Более того, во всех странах есть и социальные сироты – дети при живых родителях, которые не могут их воспитывать. Но весь вопрос в том, как общество поступает с такими детьми: прикладывает усилия к тому, чтобы их реабилитировать и приспособить к жизни в социуме, или запирает в резервациях и стремится всячески отторгнуть.

— Я слышала в Израиле нет детских домов.

Елена: Детских домов нет во многих странах. Есть практика фостерной семьи, когда детей-сирот помещают не в детские дома, а во временные профессиональные семьи, пока им подбирают постоянную замещающую семью. Родители в таких случаях получают зарплату и имеют определенные обязательства перед ребенком и государством. Это, конечно, тоже не панацея, но вполне работающий институт. Ребенок так травмируется гораздо меньше.

— Почему у нас такого нет?

Елена: Это сложный вопрос. Во-первых, конечно, наша страна пережила огромный 70-летний период глобальной убежденности, что все коллективное – прекрасно. Коллективное воспитание, образование, детский отдых, работа в колхозах – одним словом, все было коллективное. И эта стигма никуда не делась, она сидит в нас. Должно смениться, наверное, целое поколение, которое научится понимать, что в центре всего стоит человек, а не коллектив. Что главное – это человек и его человеческие особенности. Ребенок, взрослый, отдельный, с индивидуальными потребностями, характером. У нас пока на уровне «само собой разумеется» этого нет. Сплошь и рядом обсуждаются какие-то невероятные вещи, связанные с детскими домами: говорят, что детский дом — это все равно, что детский сад, там специалисты о детях заботятся, детям там хорошо, они веселые, у них праздники, все отлично, давайте им лучше конфет купим, чем семью будем искать. Куда уж тут фостерную семью!

Во-вторых, любой социальный институт тонкой настройки требует очень серьезных усилий на уровне государственной политики. А фостерная семья – это тонкая настройка, ведь родителей надо подбирать, обучать, заключать с ними контракты, контролировать как-то всю систему, помогать. И дело даже не в том, что это финансово более обременительно для бюджета, как ни странно, это не дороже содержания детских домов. А вот с тонкой настройкой у нас тоже, увы, не очень хорошо, потому что мы либо латаем безумные дыры в экономике, как было в 90-е, либо начинаем вставать с колен и покорять просторы вселенной. И до деталей руки не доходят.

А если серьзено, то, наверное, просто еще время не пришло. Думаю, наступит такой период, когда и у нас все будет по-человечески устроено, так, что, оказываясь в тяжелой ситуации, ребенок будет передан в окружение, где понимают его специфику, где будут работать профессионально с его личной травмой и подготовят к передаче тоже подготовленной приемной семье. Сейчас же другие приоритеты у государства, ничего не поделаешь.

— Очень жаль, Лен. Потом мы будем удивляться, почему у нас так много странных и агрессивных, социально не устроенных молодых людей.

Елена: Да, это так. По официальной статистике только 10% выпускников детских домов нормально адаптируются к взрослой жизни. Что значит нормально? Это значит, что они могут самостоятельно жить, не пропивают и не продают выделенные им государством квартиры, какую-никакую работу находят и не сдают своих детей в те же детские дома.

— Как я понимаю у них нарушена система привязанности, они в свое время не дополучили этого в детстве и не испытывают потребности в этом во взрослой жизни.

Елена: Расстройство привязанности – да, конечно. Привязанность, способность строить нормальные человеческие отношения не приходит просто так. Хотя это базовый принцип формирования личности, но само собой это никак не получается. Все поведенческие модели ребенок берет из детства. Если его любят, то он будет понимать, что это такое, и сможет любить сам. Если его ценят, считаются с его индивидуальностью, он будет способен к такому же. А если этого в жизни ребенка нет, то в нем ломаются какие-то очень важные, основополагающие, формирующие личность вещи, и дальнейшая его жизнь, к сожалению, часто идет наперекосяк.

Поэтому стандартная «детдомовская» ситуация, это когда, выпустившись, они сразу же поселяются парой, рожают детей, потом понимают, что кормить их нечем, и бегут в свой же детский дом: «Заберите!» И это еще не самый плохой сценарий. Бывает и так, что с острым дефицитом денег начинаются мелкие правонарушения, плохие компании, а потом и места лишения свободы, гибель от алкоголя и наркотиков.

Поэтому те несколько десятков тысяч детей, которые сейчас находятся в наших детдомах – это наше печальное завтра. Чем их будет меньше, тем лучше. Мы, собственно, ради этого и работаем и очень рассчитываем, что удастс переломить ситуацию.

— Правда, что одиноким матерям дают детей на усыновление не охотно, либо вообще не дают?

Елена: Дают. Это какой-то миф. Нет никаких законодательных запретов. Среди наших усыновителей и в кругу моих знакомых есть одинокие женщины, которые берут даже не по одному ребенку и спокойно воспитывают. Все прекрасно у них получается. И даже одинокие приемные папы есть!

— Но это, наверное, от человека зависит. Если есть внутренний ресурс, то вытянет. В любом случае для ребенка одинокая мама лучшая альтернатива детскому дому. В семьях, где уже есть свои дети, нет ли проблем при приеме ребенка из детского дома? Борьба между детьми за внимание и любовь родителей, ревность.

Елена: Конечно, взаимоотношения между кровными детьми и приемными — это отдельная тема, и их надо выстраивать. Представь себе, насколько у детей домашних и детдомовских н разный жизненный опыт. У них даже точек соприкосновения нет! Один залюбленный, домашний, благополучный. Второго, скорее всего, вообще никто никогда не любил. Этот живет в ощущении безопасности, любви и заботы. А этот живет в ситуации выживания и колоссального стресса. У этого кружки, катки, отпуска, моря, дачи, бабушки. У этого – казенный дом, чужие тетки, для которых он один из десятка таких же. Два совершенно разных ребенка,а родители одни.

Конечно, дети начинают «перетягивать одеяло на себя», делить маму и папу. Отношения между детьми – это отдельная работа для психологов. У нас вот в одну семью совсем недавно взяли 6-летнего мальчика. Родному сыну 10 лет. Очень все сложно идет: каждый день борьба за маму. Но психолог работает, семья подготовлена и воспринимает проблемы спокойно, потихоньку решаем. Время и силы нужны, конечно, но все можно преодолеть.

— Ведь даже когда родной брат или сестра в семье появляется, начинается борьба на выживание. Я даже представить себе не могу, что происходит, когда откуда ни возьмись появляется «чужой». Это же два разных полюса. Две разные планеты.

Елена: Да, это сложно, но не невозможно. При этом существует общая рекомендация психологов — приемные дети должны быть младше кровных. Если, например, у вас три года сыну, не берите пятилетку, будет адски сложно. Не усугубляйте и без того сложную ситуацию. Например, у нас есть семья, которая сначала взяла совсем маленькую девочку, и все прошло прекрасно. Потом – мальчика постарше. Было посложнее, но в итоге тоже все хорошо. А потом в семье появилась девочка-подросток, и тут было очень-очень трудно. Семью штормило так, что родители всерьез думали о возврате. И только их глубокая убежденность, что надо все же терпеть, а также постоянная работа со специалистами, пока удерживают семью на плаву. Сейчас, спустя полтора, кажется, года, в семье все еще очень-очень напряженно, но вроде бы о возврате уже речи нет.

— Есть ли смысл брать подростков?

Елена: Смысл есть всегда. Вопрос – есть ли ресурсы? Потому что подростки свои отжигают так, что убить хочется, а с приемными все еще значительно сложнее. Тем не менее я знаю семьи, которые успешно адаптируют подростков, то есть это не то, что закрытая навсегда тема. Подросток ведь тоже ребенок. И тоже имеет право на семью.

— У меня у знакомой родители усыновили двух мальчиков, когда она уже выросла, и обзавелась своей семьей. Все прошло более-менее гладко, без эксцессов и каких-то сложностей адаптации, но я вижу, что у них до сих пор нет никакого понятия, что такое деньги, зачем надо работать, зачем надо учиться. Они искренне не понимают этого.

Елена: Абсолютно типичная картина детдомовского ребенка. Откуда он будет понимать это? Детдом устроен не так как семья, а как пансионат. Пришли, поели, посуду за ними помыли, одежду выдали, постельное белье выдали. Они не понимают откуда берется еда, никто с ними не ходит в магазин, мама с папой каждый день не уходят на работу. На бытовом уровне им никто не объясняет, что еду готовят, посуду моют, одежду стирают. Очень часто бывает, что приемные дети, попав в семью, все время пытаются после еды тарелку выбросить в помойное ведро. Они не знают элементарных вещей. Откуда у них взяться понятию о ценности денег? Они сломали игрушку — им выдали новую. Порвали куртку — дали новую. Детдом не может допустить, чтобы ребенок ходил без верхней одежды. А откуда берутся игрушки и одежда, они понятия не имеют. Взяли со склада и дали. Поведение и представление о жизни – это социальные навык и формируется они из опыта жизни. В этом смысле очень показательно, что у нас принято все сложности приемных детей списывать на плохую генетику. Но на самом деле большая часть проблем связана не с генетикой, а с тем, что жизнь, которую они живут, сильно отличается от реальности. Поэтому на выходе получается, что получается.

— Остается утешать себя мыслями, что каждый еще до рождения выбрал себе тело, в котором родиться, родителей и свой жизненный путь со всеми испытаниями.

Елена: Я стараюсь об этом не думать. Каждый человек, — плохой, хороший, повезло ему или нет, — это все равно человек, и он заслуживает сочувствия и помощи. Особенно, если это ребенок. Поэтому если можно помочь здесь и сейчас, то лучше это сделать.

— В меру своих сил и возможностей.

Елена: Это конечно. Я всегда всем говорю, что никто не подписывался быть героем или святым. Мы все живем своей жизнью, но, если есть возможность помочь хотя бы на 3 копейки, лучше это сделать. Просто потому, что это тоже люди, которые совсем рядом. Хотя, я повторяю, эти дети, когда узнаешь их ближе и погружаешься в этот мир, они не вызывают эмоционального, такого жалостливого отклика, это не те розовые зайки, к которым мы привыкли, поэтому такого острого сочувствия, когда ты его видишь, с ним общаешься и наблюдаешь, часто нет. Просто надо понимать, что он весь такой острый, стрёмный, агрессивный и так далее, не потому что он плохой. А потому что жизнь, которую ему устроили взрослые люди, сделала его таким. Это очень важно понимать. И не делать вид, что этих детей нет. Они есть и они нуждаются в помощи.

— Чем бы ты занималась, если не благотворительность? Если бы не попалась тебе тогда на глаза статья про больную девочку?

Елена: Честно говоря, не знаю. Но думаю, что попалось бы что-то другое. Сейчас, когда благотворительность занимает существенную часть моей жизни, гораздо большую, чем какая-либо другая деятельность, я понимаю, что это должно было случиться и, так или иначе, эта судьба бы меня догнала. Это было неизбежно и именно сейчас я чувствую себя профессионально счастливой.

— И все-таки, Лена, мне кажется это так выматывает.

Елена: Сил надо много, это да. И надо много ресурсов типа «не получилось, встали и пошли дальше».

— Как ты себя поддерживаешь? Как заставляешь идти дальше, когда не получается?

Елена: Я не знаю, может, я просто привыкла. У меня внутренняя убежденность, что это надо делать, гораздо сильнее, чем расстройство от неудачи. Я никак отдельно себя не поддерживаю. Это получается само. Я могу расстроиться, могу сильно злиться, когда что-то не получается. Тем не менее, я понимаю, что сейчас я позволю себе расстроиться, позлиться, а потом все равно пойду дальше.

— Тебя поддерживает твоя семья?

Елена: Да. Мой муж очень многое делает в фонде, снимая с меня головную боль, связанную с финансами. Он занимается отчетностью, аудитом, бухгалтерий, договорами, оформлением сотрудников. Я к этому вообще никакого отношения не имею.

— Это здорово, когда близкий человек смотрит с тобой в одну сторону. Он с самого начала принял твое решение?

Елена: Да, абсолютно. Он – соучредитель в нашем фонде, и изначально поддерживал и хотел это делать вместе со мной.

— Ваша семья, Лен, вообще производит впечатление такой старой, классической, большой, дружной семьи.

Елена: Мы живем с моей мамой в соседних квартирах. По выходным мы собираемся на совместный ужин. Мой дед до до воей смерти жил с нами. И нам никогда не приходило в голову разделиться. Мы вместе отдыхаем два раза в год. Отлично уживаемся, вместе составляем планы, маршруты. У нас одна общая дача. Моя мама и моя тетя лично в деятельности фонда участие не принимают, но благодаря тому, что они рядом, они очень много помогают мне с другими делами. Они могут что-то сделать мне по дому, приготовить ужин, подстраховать меня с собакой. Какие-то мелочи, которые освобождают меня для основной деятельности. Важно знать, если что, у тебя есть на кого положиться. И, конечно, они полностью на моей стороне в смысле жизненных приоритетов. Я ни разу от них не слышала, что я занимаюсь фигней, воюю с ветряными мельницами, что я сумасшедшая. Такое часто мои коллеги по благотворительности слышат от своих членов семьи. Мне ни разу никто ничего подобного не сказал. Всегда поддержка и понимание, что у каждого свой выбор, свой путь.

— Низкий поклон твоей маме, тете, мужу. И дочь у тебя красавица, глаз не оторвать.

Елена: 20 лет — самый возраст, чтобы быть юной красавицей J

— У самой не возникало мысли взять приемного ребенка?

Елена: Возникало. И остановило меня именно то, что и фонд, и приемного ребенка я не потяну. Фонд требует колоссального количества времени и энергии, внутреннего, неформального вклада. Я, если физически ни с кем не разговариваю, не прошу денег, не пишу статей, я постоянно думаю, что еще можно сделать, куда еще постучаться, куда сунуться. Это процесс нон-стоп и в данный момент мне ребенка не потянуть. Поэтому, когда мы думали, что выбрать, мы выбрали фонд, потому что так мы поможем большему количеству детей.

 

Сайт БФ «Найди семью» www.sirota.ru

ФБ БФ «Найди семью» https://www.facebook.com/findfamilyfond/

ФБ Елены https://www.facebook.com/elena.tseplik

Нет комментариев

Оставьте комментарий